Рассказы,повести,миниатюры

Стал я с Мишкой спорить: каких людей больше — добрых или злых? Решили подсчитать, конечно же взрослых. Считать мальчишек или девчонок казалось делом несерьезным, бесполезным: на судьбы они никак не влияют. А вот взрослые – от них зависит Добрый Мир или Злой.
Дело важное, нужное, — отнеслись к нему серьезно.
У Мишки подъезд после ремонта: стены выкрашены яркой синей краской, потолок побелен начисто. Входная дверь раньше висела на одной петле – ни закрыть, ни открыть. Теперь висит надежно, с пружиной. Сделано добрыми людьми? конечно. Только Васька с пятого этажа нацарапал на ней свое имя. Злой? Нет, мальчишки не злые, просто глупые.
Тетя Люба? – добрая, Мишкина соседка: угощает конфетами. Дядя Вася тоже добрый: как-то раз разрешил подержать пистолет: самый настоящий, милицейский.
А чтобы не сбиться со счета, стали мы черточки на стене ставить. Следили строго: на одного человека одна черточка, даже если вспомнился за другое доброе дело. Первые черточки набрались быстро. Свежевыкрашенная стена в подъезде большая – на всех хватит, да еще останется. Но, через час, вся стена оказалась занята. Мы, довольные, счастливые, отошли от стены – любуемся.
— Красиво. А ты говорил: злых больше, — улыбается Мишка ехидно.
— Не ври. Это ты говорил, — отвечаю ему лениво.
Слово за слово – поругались. Он дурак, я дурак: так дураками и разбежались. Пришел я домой злой: все, Мишка мне не друг. Не стал бы я черточку за него на стене ставить. Лгун он и обманщик. Злой он… ой, а как мы считали? У нас на стене только добрые люди отмечены. Недолго думая, бегу к Мишке.
— Миха! Мы же с тобой неправильно считали: про злых-то забыли. Пошли, досчитаем.
Спустились мы к стене: стоим, думаем. Отмечать «злых» на другой стене? – это на другом этаже. Тогда сравнивать неудобно.
— А давай старые черточки зачеркивать.
— Давай.
Первых пятерых злыдней вспомнили сразу: дядя Юра – старый ворчун, бьет нас своей клюкой.
Однажды задремал он на скамейке, клюка рядом стоит. Спрятались мы в кустах: на клюку смотрим с обидой; часто нам достается от нее. Подкрались незаметно, утащили клюку: ждем, когда проснется дядя Юра. Чем он нас теперь гонять будет?
Проехал Васькин мопед – без глушителя, кого хочешь разбудит. Дядя Юра встрепенулся, схватился было за клюку – да нет ее. Осмотрелся он вокруг, под лавку – не нашел. Заметил нас в кустах, улыбнулся:
— Пошутили?
— Нет, – отвечаем дружно.
— Дядя Юра, может дома забыли? – Мишка улыбается с невинным лицом. – Давайте я сбегаю.
— Да не хожу я без нее. Инвалид я, — задрожал голос у дяди Юры.
И все же дал он ключи Мишке. Сидит покорно, ждет гонца. Долго Мишки не было – слишком долго. Даже нашего терпения не хватило. Наконец вышел Мишка из подъезда – хмурый, серьезный. Мы думали, скажет какую хохму. Нет, прошел молча к тайнику, вытащил клюку и отдал дяде Юре. Старик обрадовался, схватился за нее двумя руками:
— Милая ты моя, одна ты у меня осталась. Помощница ты моя… — дядя Юра чуть не плачет. Встал он со скамьи и тяжелой походкой пошел домой.
— А ключи, дядя Юра! ключи забыли, — Мишка уже кричит, а дядя Юра не слышит. Так и положил Мишка ключи в карман старику.
Что Мишка увидел в квартире у дяди Юры, он нам так и не сказал. Обиделись мы на Мишку–предателя.
Вторым «плохишом» вспомнился Степка. Мы не знали, сколько ему лет, просто считали старым из-за лысины. Весь двор, и даже жена, всегда звали его Степкой.
У моего подъезда собираются бабки – поиграть в лото. Сидят, переругиваются незлобно, трясут мешочек, кричат цифры. Проходит мимо Степка:
— Привет девчонки!
Оторвутся старушки от игры, покрутят пальцем у виска:
— Дурак старый, а ума не нажил.
— Какой ум? Имя не заработал, одна кличка. Моего козла так звали. Барабанные палочки.
— Как?
— Да ни как, одиннадцать говорю… — уже забыла бабка про Степку, играет в лото.
Идешь по дороге, задумаешься о чем, и, вдруг:
— Ух, ты, шпана малолетняя, — Степка ногами сучит, бьет подковками по асфальту; руками, что крылами машет – пугает значит.
— Дядя Степка, Вы чего? – спросишь испугано, а он только смеется.
Вот и вся обида от него. И все же зачеркнули мы одну черточку от его имени.
Дядя Вася? Злой, хоть и милиционер. Разбил ветер окно в подъезде, а на утро обвинили меня с Мишкой. Думали: милиция поможет, докажет нашу невиновность. Не доказала. За все отвечать надо – еще черточка.
Шестая черточка появилась нечестно. Мишка просто молча перечеркнул «доброе».
— А это кто, Миш?
— Не твое дело – личное, — Мишка смотрит исподлобья, ждет.
— Плохой ты историк, Мишка. Если все так будут делать, Марь Петровна на уроках сказки рассказывать станет, а не историю. Здесь личного не надо.
— Зануда ты, — обиделся Мишка.
— А ты лгун.
Стали спорить, правда, недолго. Дядя Вася помешал. Нет, не он сам – его черточка. Дядя Вася добрый? Добрый – вот его черточка. А зачем в «злых» записали? Но ведь злой? Злой. Остановились мы, стали думать. Ничего в голову не приходит. Запутались окончательно: и тетя Люба злая, и другие не лучше.
Пока думали, подошла незаметно тетя Люба: увидела стену, ахнула, да хвать обоих за уши.
— Ах, негодники, люди ремонт сделали, а вы… — так и повела обоих к родителям.
Ночью мне спалось плохо: болело причинное место от наказания; в оборванных снах снился клоун. Подошел он к нашей стене и своим кривым ногтем стал зачеркивать наши черточки. Зачеркивает быстро: была черточка – стал крест – могилка доброго дела.
Устал я от таких снов, лежу с открытыми глазами. Вдруг вспомнился Мишка и его черточка. Стал гадать, да так и уснул спокойным сном. Только под утро вернулся злой клоун:
— А мамку с папкой забыл? А?
Клоун хоть и злой, но был прав – я действительно ни разу не вспомнил о родителях. Только Мишка помнил: поставил черточку на стене – свою, личную.
Через два дня все «злые» черточки со стены исчезли. Я не стирал, Мишка тоже дал честное слово. Мишка конечно врун, но не злой – когда он вырастет, поставлю ему «добрую» черточку.

06 сентября ’2025. hgm0

Необычные люди живут в необычном мире. Келья  просто обязана быть необычной – с огромной библиотекой для духовного роста; мистическими атрибутами, ой нет, замоленными веками иконами, вечно горящими свечами.… Но, в маленькой комнатушке всего-то обычная кровать, табурет и колченогий стол. Книги? всего три: старый учебник по физике за девятый класс, сборник стихов поэтов серебряного века и что совсем странно – Коран.
Ольга даже растерялась – обычная комната холостяка. Хорошо хоть на столе лежит Евангелие, а в углу висит божница. Около двери вешалка: плащ, сутана, серый халат. Уходя на вечернюю молитву, отец Федор, развязав свой пояс, аккуратно повесил его на гвоздь, вбитый в стену рядом с вешалкой. «Ох уж эти мужики, кем бы вы не были, а все бестолковые. Вешалки для того и придуманы, чтобы на них вешать» — Ольга сняла пояс с гвоздя. Крепко затянутые узлы расположились плотно на одной стороне черной ленты. «Наверно они мешают» — Ольга решила проверить свою мысль и туго повязала пояс на талии. Даже через тонкую ткань платья узлы почти не чувствовались.  «Да, не вериги». Ольга сняла пояс, добавила еще узел и снова одела его.
— Не гоже чужие грехи примерять. Своих мало? – рассерженно крикнул с порога отец Федор.
— Я просто померила ваш пояс – в чем здесь грех? – обиделась Ольга.
— Есть вещи, которые ты не знаешь, — отец Федор сказал тихо, но с металлом в голосе.
— Правда. Но это еще не повод кидаться на людей.
Повязав пояс, священник привычным движением ощупал узелки. Заметив лишний, снял пояс, задумчиво посмотрел на новый узел, на Ольгу и не стал его развязывать.
— Я зову его поясом грехов.
— Да ну? Расскажите мне.
— Видишь ли, каждый узелок есть грех, коим я страдаю. Они напоминают мне о моем несовершенстве, о нужде бороться.
— Зачем же тогда вы его снимаете?
— Во время службы, молитвы, я говорю с Господом, а не воюю с собой. И на исповеди я должен «принять» грехи людские, а не думать о своих.
— Скажите, отче, а их много или мало? – показывая на узлы, спросила Ольга.
— Если будешь считать чужие грехи, то и двух поясов не хватит. Каждый думает о своем глазе — с соринкой. Это одна крайность. Есть и другая: навалишь на себя и грехи настоящие, и грехи выдуманные. А много ли увидишь через завал из бревен?
— Самобичевание?
— Тоже грех, но чаще другой.
— Не поняла…
— Себялюбие.
— Если человек обвиняет себя во всех грехах – себялюбие?
— Мне часто приходилось на исповеди слушать людей, наговаривающих на себя безмерно, особенно женщин. Своя боль больнее, и хочется, чтобы тебя жалели. Некоторые думают, что, признаваясь во всех грехах, становятся ближе к Богу – менталитет холопа, лицемера. А бывает и хуже – гордыня – любой грех по плечу.
— Я думала, ваши узелки что-то другое. Вы порой так ласково их поглаживаете…
— Человеку свойственно лелеять свои грехи. Чужие — проклинать, искоренять. Свои грехи – слабость, и на грех-то не тянут.
— И вы…
— Я прежде человек, и «слабость моя не грех». Потому и связал узлы, дабы грехи называть Грехами. И слабость покаяния есть Грех. Вот он, — отец Федор указал на первый узел.
— Значит слабость покаяния самый тяжкий грех?
— Нет, это первый грех, найденный мною.
— А если все люди носили пояса, было бы здорово.
— Нет, Ольга, стало бы хуже. Встречали бы не по одежке, а по «грехам».
— И все же я хочу такой пояс, я думаю, он мне поможет.
— Носи. Но, пусть ни одна душа не знает, зачем он. Иначе ты будешь думать больше о его «красоте» чем о себе.